Стихи и проза Русского 2022

❤️ри года. Три длинных, черных, бесконечных года. Если вы думаете, что женщина на войне — это красивая медсестричка из советского кино, которая в чистой пилотке аккуратно перевязывает голову улыбающемуся раненому, — выкопайте себе яму, залезьте туда и молчите. Война не имеет пола, но от женщины она жрёт душу с особым аппетитом. За эти три года я забыла, как пахнет парфюм. Зато запах войны впитался мне под кожу, в поры, под ногти, в самые кости. Война пахнет парным, сладковато-металлическим чадом свежей человеческой крови, смешанным с дерьмом и мочой — потому что когда парня разрывает осколком, его кишечник и пузырь опоражниваются моментально. Она пахнет палёным человеческим жиром, сгоревшей синтетикой формы, гниющими в июле трупами на подступах к подвалу и прокисшим, многомесячным потом взрослых мужчин, которые забыли, что такое горячая вода. Война для меня стала мясной лавкой. Безфильтровой, беспощадной бойней. Я — медик. Мои руки за три года перетрогали столько вывалившихся наружу внутренностей, сколько не видит ни один патологоанатом за всю жизнь. Человек, раненный тяжело, умирает ужасно. Это не тихий уход. Это агония. Он сучит ногами, он исходит пеной, он блюёт кровью тебе на руки, он вцепляется в твой бронежилет так, что пальцы приходится разжимать с треском. Я помню пацана с позывным «Лис». Ему было двадцать один. Ему прилетело в окоп. Я ползла к нему по грязи, по перемешанным с землей чьим-то пальцам и обрывкам мышц. У него не было нижней челюсти и правой ноги, держится только на соплях из кожи. Он смотрел на меня одним оставшимся глазом — в нем был такой животный, дикий, раздирающий изнутри ужас, что я едва не захлебнулась собственной рвотой. Я пыталась наложить жгут на то, что осталось от бедра, а пальцы соскальзывали. Кровь брызгала мне прямо в лицо, в рот, горячая, соленая, с крупой из костных крошек. Я затягивала турникет и орала матом, орала на него, на небо, на Бога, а он хрипел через оскаленный оборванный пищевод и пытался руками удержать вываливающиеся на землю кишки. Он умер у меня на руках за две минуты. И эти две минуты длились вечность. Здесь нет красоты. Нет романтики. Есть грязь, в которой ты спишь, съедаемый вшами и крысами. Есть подвалы, где пол застелен окровавленными одеялами, и ты шагаешь по ним, а из-под пяток брызжет бурая, уже забродившая жижа. Есть ярость. Боже, какая во мне выросла ярость. Не святая, а сухая, черная, звериная злость. Злость на то, что пальцы ломит от холода и ты не можешь попасть иглой в спавшуюся вену. Злость на то, что обезбол закончился, а парень у тебя на коленях воет так, что у самого перепонки рвутся. Злость на каждый проклятый дрон, который висит над головой и не дает вытащить «трёхсотых». Ты превращаешься в кусок оголенного нерва. Ты кричишь на раненых, ты бьешь их по щекам, чтобы они не отключались, ты материшься так, как не матерится ни один грузчик, потому что только мат удерживает сознание от падения в безумие. Для меня война не закончилась. И, наверное, уже не закончится никогда. Она продолжается ежедневно. В мирной жизни я — калека с целыми руками и ногами. Я не могу ходить в магазины: в тишине супермаркета у меня начинается паника, мне кажется, что сейчас гулом накроет крышу. Я не могу смотреть на молодых парней на улице — я автоматически под формой выискиваю место для жгута, оцениваю, сколько минут он проживет при разрыве бедренной артерии. Я отмывала руки спиртом и щеткой сотни раз, но я до сих пор чувствую на пальцах эту липкую, въевшуюся пленку чужой крови. Заходишь в душ, идет пар — и мне кажется, что пар пахнет не мылом, а вскрытой брюшной полостью. Я подрываюсь по ночам с диким криком, сжимая кулаки, потому что во сне я снова пытаюсь заткнуть пальцами дыру в груди 19-летнего мальчишки, а из нее со свистом вылетает кровавая пена, и я не успеваю. Не успеваю. Но среди этого ада, среди этой вони, грязи и мерзости была одна-единственная вещь, ради которой я не пустила себе пулю в подбородок на второй год.

Несколько поколений, А будто вчера война День безмятежный летний. Пушкинская тишина. Пал неизвестный воин В бою за Михайловский лес. Мы, туристы, сегодня Склоняем голову здесь. Сапёров знаем по имени, Чей рядом с Пушкиным прах. Погибли при разминировании Храма в Святых горах. Немецкий сбит беспилотник Над полем псковского льна. Война не вчера. Сегодня. И завтра тоже война. Но Русь живёт, не сдаваясь. В храме свеча не одна. Летит над Соротью аист. Как в пушкинские времена.